1991 год, в стране агония перестройки. Нет уверенности в завтрашнем, сегодняшнем и вчерашнем дне. Кто помнит, тот помнит. Г. Львов. Мой друг живет с отцом, матерью, двумя младшими сестрами и бабушкой мамы. Бабушке, а вернее прабабушке за девяносто, она плохо слышит, лет десять не была на улице, еле ходит по квартире до туалета и обратно. Доход семьи - зарплата родителей врачей и маленькая пенсия. Житуха с каждым днем все голоднее и напряженнее. И бабушка стала частенько хандрить и ныть: - Бог не дает мне смерти. Все мои сверстники уже там, детей я пережила и только порчу жизнь внучке и ее семье... Вечером вся семья пришла на семейный совет в бабушкину комнату и отец начал: - Бабушка, ты нам не только не мешаешь, а даже наоборот. Мы хотели тебя оставить в покое и не тревожить, но нам не прожить без твоего жизненного опыта. Бабушка принимай дела, ты с этой минуты будешь у нас казначеем. Твое слово закон, а то без четкого списка расходов нам ни на что не хватает. Вот тебе наши две зарплаты, командуй. И бабка обложилась тетрадками, кошелечками и баночками с мелочью. Каждый день все члены семьи по утрам вставали к ней в очередь, чтоб взять денег на карманные расходы. Бабушка заметно ожила, она умудрилась выкружить 120 руб. на новый пылесос, тем более, что родителям подняли зарплату на 40 и 60 руб. По выходным правнуки (если хорошо себя вели всю неделю) получали по рубль пятьдесят на кино и мороженое. Через пару лет старушка деловито жалела семью: - как вы будете без меня, ведь все растрынькаете... Она умерла счастливой, нужной своей семье, и так и не узнала, что Всех ее "семейных денег" 400 рублей с копейками... не хватит на один трамвайный билет который стоил 10 000, да и деньги были уже другие. А это чтобы не сильно грустно было Каждый кузнец своего несчастья. 1986 г., весна. Я после учебки еду на какой–то там неведомый Кавказ. Два часа ночи. В зале ожидания Харьковского жд. вокзала места нет, поэтому сижу на привокзальной площади на своем мешке, зато и покурить можно. В десяти метрах от меня под тусклым фонарем стоит мой товарищ и читает найденную газетку. В начале слышен блатной музон, а затем, увидев издалека солдатика под фонарем, к нему подруливают пятеро ублюдков с кассетным магнитофоном. - Эй, салага, дай померить очки (снимают, меряют) Товарищ мой, абсолютно не боец, маленького роста очкарик. Замер и только испуганно пережидает издевки. Вот уже с него сняли шапку, второй снял ремень… Пошли вопросы: - А почему ты не куришь? Салабон, а где твой автомат? И тд. На носу ему сделали сливку. Ну и как водится пару саечек за испуг. Я из темноты смотрел на это и задумчиво улыбался. Вы в праве спросить меня: Какого хрена ты задумчиво улыбался, когда пятеро ублюдков куражатся над твоим боевым товарищем!!!? А думал я над жестокостью судьбы злодейки: Ведь эти пятеро несчастных уродов чувствовали себя королями куражась над маленьким солдатиком, но даже и не подозревали, что их жизнь в эту секунду дала трещину, и что на самом деле находятся они внутри глубочайшей задницы, а вернее внутри огромной подковы, скрытой от них в темноте. Эти бедные, злобные гопники, имели несчастье войти как раз в разрыв этой подковы, не заметив ее. Вот подкова превратилась в бублик. Огромный такой бублик, состоящий из трехсот пятидесяти рыл личного состава и все как и я загадочно улыбаясь, медленно, в полной тишине смыкались к центру. Когда эти пятеро все поняли, у них был такой ужас на лицах, что если их сфоткать, то можно фотками пугать нечистую силу. Когда все закончилось, мы их отволокли в кусты. Я их не разглядывал, но о серьезности их состояния, красноречиво говорили малюсенькие шестеренки из магнитофона, лежащие под фонарем.